Прорицатель Авель:

Пророчества о России:
Что случится в будущем с нашим Отечеством? "Что же будет с Родиной и с нами?" Этот вопрос волнует, наверное, каждого русского человека. Здесь будут собраны пророчества о грядущих судьбах нашей великой Родины. Разумеется, не все предсказания одинаково достойны доверия: но то, что открыто просвещенному духовному взору подвижников Самим Богом, никак нельзя равнять с предположениями тех, кого называют мыслителями и которые, обладая порой блестящей интуицией, все же не могут подняться выше обычных прогнозов ограниченного человеческого разума, по природе своей неспособного к познанию будущего.

Его жизнь и пророчества о судьбах России и русского народа.

(Печатается по книге "Житие Преподобного АВЕЛЯ Прорицателя", издание Свято-Троицкого Ново-Голутвина женского монастыря, г.Коломна, 1995год.)

Монах Авель, в миру Василий Васильев, родился в марте месяце 1757 года в деревне Акуловой в Алексинском уезде Тульской губернии. Родители его были крепостные крестьяне, занимались земледелием и коновальной работой, научили тому и своего отрока. "Он же о сем мало внимаша, а больше у него внимание было о Божестве и о Божественных судьбах". Когда ему было еще 10 лет от роду, то и начал он размышлять, чтобы оставить дом отца своего с тем, чтобы идти куда-либо в пустыню на службу Богу. Притом, слышав во Евангелии слово Христа Спасителя: "И всякий, иже оставит... или отца, или матерь, или жену, или чада, или села, имени Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследует" (Мф.19, 29), - он, внемля сему, еще больше начал думать о том и искал случая для исполнении своего намерения.

"Будучи уже 17-ти лет, он начал обучаться Российской грамоте, а потом учился и плотничной работе. Поняв частию грамоте и того ремесла, ходил он по разным для работ городам и был с прочими в Кременчуге и Херсоне при строении кораблей. В Херсоне открылась заразительная болезнь, от которой многие люди, да и из его артели товарищи, начинали умирать, чему и он был подвержен; то и давал он Богу обещание, ежели его Богу угодно будет исцелить, то он пойдет вечно Ему работать в преподобии и правде, почему он и выздоровел, однакож и после того работал там год. По возвращении же в свой дом стал он проситься у своего отца и матери в монастырь, сказав им вину желания своего; они же, не разумив его к Богу обета, его от себя не отпускали. Он же, будучи сам недоволен, помышлял, как бы ему к исполнению своего намерения уйти от них тайно, и чрез несколько времени взял он плакатный пашпорт под образом отшествия из дому для работы, пошел в 1785 году в Тулу, а оттуда чрез Алексин, Серпухов, Москву, пришел в Новгород, из коего водою доехал до Олонца, а потом пришел к острову Валааму, с коего и переехал в Валаамский монастырь", где и принял постриг с именем Адама. Он прожил там только год, "вникая и присматривая всю монастырскую жизнь и весь духовный чин и благочестие". Затем взял благословление от игумена "и отыде в пустыню, которая на том же острове недалеча от монастыря, и вселился един". И начал он "в той пустыни прилагать труды ко трудам, и подвиг к подвигу; и явися к нему от того ему многия скорби и великия тяжести, душевныя и телесныя. Попусти Господь Бог на него искусы, великие и превеликие, и едва в меру ему понести; посла на него темных духов множество и многое: да искуситься теми искусами яко злато в горниле". Все это преодолел мужественный пустынник. И "Господь же видя раба Своего такую брань творяща с безплотными духами и рече к нему, сказывая ему тайная и безвестная, и что будет ему и что будет всему миру: и прочая таковая многая и множество".

"И от того время, - повествует древнее о нем житие, - отец Авель стал вся познавать и вся разумевать"; и пророчествовать. Вернулся в Валаамский монастырь, но, прожив там недолго, стал ходить по разным монастырям и пустыням. Предпринял он поход в Царь-град чрез города Орел, Сумы, Харьков, Полтаву, Кременчуг и Херсон. За 9 лет он обошел многие "страны и грады, сказывал и проповедовал волю Божию и Страшный Суд Его". Наконец пришел он на реку Волгу и поселился в Николо-Бабаевском монастыре Костромской епархии. Послушание в той обители было отцу Авелю: "в церковь и в трапезу, и в них петь и читать, а между тем писать и читать, и книги сочинять". И написал он в этой обители "книгу мудрую и премудрую", хотя человек он был "простой, без всякого научения, и видом угрюмый". А написано было в ней о Царской Фамилии.

Книгу эту отец Авель показал настоятелю, а тот его вместе с книгой проводил в консисторию (Консистория (лат.) - епархиальное присутственное место, под началом архиерея. - ред.). Из консистории его направили к преосвещенному Павлу, епископу Костромскому и Галицкому. Авель сказал епископу, что "книгу свою писал сам, не списывал, а сочинял из видения; ибо, будучи в Валааме, пришел к заутрене в церковь, равно как бы Павел апостол восхищен был на небо и там видел две книги и что видел, то самое и писал, но никому своего сочинения не разглашал". А архиерей сказал ему: "Сия твоя книга под смертную казнию", - и сняв с Авеля монашеское одеяние (на основании указа 19-го октября 1762 года) для исследования и поступления по законам, за крепким караулом представил его в Костромское наместническое правление. "Губернатор же и советники его приняли отца Авеля и книгу его и видеша в ней мудрая и премудрая, а наипаче написано в ней царские имена и царские секреты. И приказали его отвезть в костромской острог". Из костромского острога отца Авеля под караулом отправили в Петербург.

В Тайной Экспедиции, 5-го марта 1796 г., Авель дал следующие показания.

"Вопрос: Какой тебе год, и откуда был глас, и в чем он состоял?

Ответ: ...Был ему из воздуха глас: иди и рцы ей северной Царице Екатерине: царствовать она будет 40 годов. Посем же иди и рцы смело Павлу Петровичу и двум его отрокам, Александру и Константину, что под ними будет покорена вся земля. Сей глас слышен им был в 1787 году в марте месяце. Он при слышании сего весьма усумнился и поведал о том строителю и некоторым благоразумным братиям.

Вопрос: Отобранныя у тебя тетради, писанныя полууставом, кто их писал, ...с каким ты намерением такую нелепицу писал, которая не может быть ни с какими правилами согласна? Кто тебя к сему наставил и что ты из сего себе быть чаял?

Ответ: Означенныя полууставныя книги писал я в пустыни, которая состоит в костромских пределах близ села Колшево (помещика Исакова) и писал их наедине. ...Девять лет как принуждала меня совесть всегда и непрестанно об оном гласе сказать Ея Величеству и их Высочествам; ...почему вздумал написать я те тетради и первые две сочинил в Бабаевском монастыре в десять дней, а последния три в пустыни".

Есть известие, что Авеля водили и к самому генерал-прокурору графу Самойлову. Тот прочел в книге, что Авель через год предсказывает скоропостижную смерть царствовавшей Екатерине Второй, за что ударил его по лицу и сказал: "Как ты, злая глава, смел писать такие слова на земного бога". "Отец же Авель стояше перед ним весь в благости, и весь в Божественных действах. И отвещавая к нему тихим гласом и смиренным взором, рече: "Меня научил писать эту книгу Тот, Кто сотворил небо и землю, и вся яже в них". Генерал подумал, что перед ним просто юродивый, и посадил его просто в тюрьму, но все-таки доложил о нем Государыне.

Услышав год и день своей кончины, Екатерина Вторая была в истерике. В результате 17-го марта 1796 года вышел указ: "Поелику в Тайной Экспедиции по следствию оказалось, что крестьянин Василий Васильев неистовую книгу сочинял от самолюбия и мнимой похвалы от простых людей, что в непросвещенных могло бы произвести колеблемость и самое неустройство, а паче что осмелился он вместить тут дерзновеннейшие и самые оскорбительные слова, касающиеся до пресветлейшей особы Ея Императорского Величества и высочайшего Ея Величества Дома, в чем и учинил собственноручное признание, а за сие дерзновение и буйственность, яко богохульник и оскорбитель высочайшей власти, по государственным законам, заслуживает смертную казнь; но Ея Императорское Величество, облегчая строгость законных предписаний, указать соизволила оного Василия Васильева вместо заслуженного ему наказания посадить в Шлиссельбургскую крепость с приказанием содержать его под крепчайшим караулом так, чтоб он ни с кем не сообщался, ни разговоров никаких не имел; на пищу же производить ему по десяти копеек в каждый день, а вышесказанные, писанные им бумаги запечатать печатью генерал-прокурора, хранить в Тайной Экспедиции".

"...И был заключен Авель в Шлиссельбургскую крепость, по именному повелению Государыни Екатерины. И был он там всего времени - десять месяцев и десять дней. Послушание ему было в той крепости: молиться и поститься, плакать и рыдать, и к Богу слезы проливать... И проводил тако время отец Авель до смерти Государыни Екатерины. И после того еще содержался месяц и пять дней...

...И воцарился сын ея Павел"...

Таинственное письмо.

...Павел ограничивает применение телесных наказаний, запрещая подвергать им достигших семидесятилетнего возраста. Велико же было его неудовольствие, когда в связи со слухами о полной отмене телесного наказания, одно из дворянских депутатских собраний, - в силу своего права непосредственного обращения к Государю Императору о пользе и нуждах государства, - представил ему на благоусмотрение свое мнение, что Русский народ еще де не дозрел для отмены телесного наказания. В тот же день, Император Павел изменяет привелегию, по которой дворянство освобождалось от телесного наказания. Осужденные за уголовные преступления дворяне впредь от него не освобождаются...

...Павел Первый приказывает перелить в монету дворцовые серебряные сервизы, дабы поддержать совершенно истощенную в правление Екатерины казну. Он говорит, что сам будет есть на олове до тех пор, пока Русский рубль не дойдет до своего курса...

...Ни свет - ни заря, с пяти утра, Император уже на ногах. И всех заставляет работать по своему неугомонному примеру. Вот он на вахтпараде. Вот он внезапно на учении то в одном, то в другом полку - при любой погоде, при любом морозе. Кует боевую мощь своей Русской Армии. Беспощадно метет нерадивых со службы ослушников своей воли...

Павел Первый значительно улучшает материальное положение Духовенства, способствуя всемерно поднятию нравственного уровня и авторитета его в народе...

Отдельно стоит сказать о царском заповедном ящике у Зимнего дворца, ключ от коего находится у него лично, куда и первый сановник и последний простолюдин могут бросить свои прошения, обратиться к непосредственной царской защите или милости - работает без устали. Поздно вечером Император лично отпирает его и несет ворох прошений в свой кабинет, засиживается за ним далеко за полночь, а иногда и всю ночь напролет...

"В первый год царствования Павла, - говорит А.И. Тургенев, - народ блаженствовал, находил суд и расправу над обидчиками без лихоимства, никто не осмеливался грабить, угнетать его, все власть предержащия страшились ящика..."

Но между троном и народом, к сожалению, существовало то окружение Павла Первого, это те неверные царедворцы "из которых, по выражению Растопчина, каждый заслуживал быть колесованным без суда". Из них не столь боевые екатерининские орлы клекотали, сколь шипели екатериниские змеи. Павел отлично знал цену и придворным екатерининским змеям, и высшему обществу. "Вы знаете, какое у меня сердце, но не знаете, что это за люди. Я же знаю, как ими управлять нужно", - говорил Павел еще в бытность свою Наследником Цесаревичем. Немало пришлось потерпеть ему от змей - с детства и до восшествия на престол.

Что греха таить: великая Императрица была Екатерина, но плохая мать. В Павле Петровиче она видела скорее не родного сына, а третьего и последнего своего соперника из законных императоров. Два других - Император Иоанн Антонович и Петр Третий, - как и Павел, были устранены от престола путем дворцовых переворотов. И акт посмертного коронования Павлом Первым своего отца полон символического урока дворцовым заговорщикам всех царствований...

Задача Павла была нелегка. Тем более, что во избежание коренной ломки, к которой совершенно не была готова Россия, он вынужден был перенять Екатерининский аппарат управления, лишь отчасти заменив главных должностных лиц.

Когда вместо генерала Самойлова в Сенате был поставлен князь Куракин, то в секретных делах он нашел книгу, которую написал отец Авель, и был поражен верностью предсказания. И, как отмечено в "Деле о крестьянине Василье Васильеве", "12-го декабря Шлиссельбургский комендант Колюбякин получил письмо от нового генерал-прокурора князя А.Б. Куракина, в котором объявлялось высочайшее повеление прислать в Петербург арестанта Васильева, с прочих же всех, на ком есть оковы, снять.

Государь беседовал с загадочным прорицателем и "спрашивал у него по секрету, что ему случится".

В зале был разлит мягкий свет. В лучах догоравшего заката, казалось, оживали библейские мотивы. Вокруг царила тишина и торжественность.

Пристальный взор Императора Павла Петровича встретился с кроткими глазами стоявшего пред ним монаха Авеля. В них, как в зеркале, отражались любовь, мир и отрада.

Иператору сразу полюбился этот, весь овеянный смирением, постом и молитвой, загадочный инок. О прозорливости его уже давно шла широкая молва. Ведомо было Императору Павлу Петровичу и то, как Авель точно предрек день кончины его Августейшей Родительницы, ныне в Бозе почивающей Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны. И вчерашнего дня, когда зашла речь о вещем Авеле, Его Величество повелел соизволить завтра же нарочито доставить его в Гатчинский дворец, в коем имел пребывание Двор.

Ласково улыбнувшись, Император Павел Петрович милостиво обратился к иноку Авелю с вопросом, как давно он принял постриг, и в каких монастырях спасался.

- Честный отец, - промолвил Император, - о тебе говорят, да я и сам вижу, что на тебе явно почиет благодать Божия. Что скажешь ты о моем царствовании и судьбе моей? Что зришь ты прозорливыми очами о роде моем во мгле веков и о Державе Российской? Назови поименно преемников моих на престоле Российском, предреки и их судьбу.

- Эх, Батюшка-Царь! - покачал головой Авель. - Почто себе печаль предречь меня понуждаешь?

- Говори! Все говори! Ничего не утаивай! Я не боюсь, и ты не бойся.

- Коротко будет царствование твое, и вижу я, грешный, лютый конец твой. На Софрония Иерусалимского от неверных слуг мученическую кончину приемлешь, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди своей. В Страстную Субботу погребут тебя... Они же, злодеи сии, стремясь оправдать свой великий грех цареубийства, возгласят тебя безумным, будут поносить добрую память твою...

Но народ Русский правдивой душой своей поймет и оценит тебя и к гробнице твоей понесет скорби свои, прося твоего заступничества и умягчения сердец неправедных и жестоких. Число лет твоих подобно счету букв изречения на фронтоне твоего замка, в коем воистину обетование и о Царственном доме твоем: "Дому Твоему подобает святыня Господи в долготу дний..."

- О сем ты прав, - изрек Император Павел Петрович. - Девиз сей получил я в особом откровении, совместно с повелением воздвигнуть Собор во имя Святаго Архистратига Михаила, где ныне воздвигнут Михайловский замок. Вождю Небесных воинств посвятил и замок, и церковь.

А к словам сим Павла Петровича сказать следует пояснительно многим неизвестное. Странное и чудное видение бысть часовому, у летнего дворца стоявшему. Во дворце том, в лето Господне 1754 сентября 20-го, Павел Петрович родился. А когда снесен дворец был, на том месте замок Михайловский воздвигся. Предстал часовому тому внезапно, в свете славы небесной, Архистратиг Михаил, и от видения своего обомлел в трепете часовой, фузелея (ружье - ред.) в руке заходила даже. И веление Архангела было: в честь его Собор тут воздвигнуть и Царю Павлу сие доложить, непременнейше. Особое происшествие по начальству, конечно, пошло, а оно Павлу Петровичу обо всем доносит. Павел же Петрович отвечал: "Уже знаю". Видать-то до того ему было все ведомо, а явление часовому вроде поощрения было...

- А пошто, Государь, повеление Архистратига Михаила не исполнил в точности? - сказал Его Величеству Авель со смирением. - Ни цари, ни народы не могут менять волю Божию... Зрю в нем предвременную гробницу твою, благоверный Государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет... О судьбе же Державы Российской было в молитве откровение мне о трех лютых игах: татарском, польском и грядущем еще - безбожном (жидовском).

- Что? Святая Русь под игом безбожным? Не быть сему во веки! - гневно нахмурился Император Павел Петрович. - Пустое болтаешь, черноризец.

- А где татары, Ваше Императорское Величество? Где поляки? И с игом жидовским то же будет. От том не печалься, Батюшка-Царь: христоубийцы понесут свое.

- Что ждет преемника моего, Цесаревича Александра?

- Француз Москву при нем спалит, а он Париж у него заберет и Благословенным наречется. Но невмоготу станет ему скорбь тайная, и тяжек покажется ему венец царский, и подвиг царского служения заменит он подвигом поста, и молитвы, и праведным будет в очах Божьих...

- А кто наследует Императору Александру?

- Сын твой Николай...

- Как? У Александра не будет сына? Тогда Цесаревич Константин.

- Константин царствовать не будет, памятуя судьбу твою, и от мора кончину приемлет. Начало же правления сына твоего Николая дракой, бунтом вольтерьянским зачнется. Сие будет семя злотворное, семя пагубное для России, кабы не благодать Божия, Россию покрывающая... Лет через сто примерно после того, оскудеет Дом Пресвятыя Богородицы, в мерзость запустения обратится...

- После сына моего Николая на Престоле Российском кто будет?

- Внук твой, Александр Второй, Царем Освободителем преднареченный. Твой замысел исполнен будет, крепостным он свободу даст, а после турок побьет и славян тоже освободит от ига неверного. Не простят бунтари ему великих деяний, "охоту" на него начнут, убьют среди дня ясного в столице верноподданной отщепенскими руками. Как и ты подвиг служения своего запечатлеет он кровью царственной, а на крови Храм воздвигнется...

- Тогда и начнется тобой реченное иго безбожное?

- Нет еще. Царю Освободителю наследует сын его, а твой правнук Александр Третий. Миротворец истинный. Славно будет царствование его. Осадит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он. А только недолго царствовать будет.

- Кому передаст он наследие царское?

- Николаю Второму - Святому Царю, Иову Многострадальному подобному. Будет иметь разум Христов, долготерпение и чистоту голубиную. О нем свидетельствует Писание: Псалмы 90, 10 и 20 открыли мне всю судьбу его. На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим; как некогда Сын Божий. Искупитель будет, искупит собой народ свой - бескровной жертве подобно. Война будет, великая война, мировая. По воздуху люди, как птицы, летать будут, под водою, как рыбы, плавать, серою зловонную друг друга истреблять начнут. Накануне победы рухнет трон царский. Измена же будет расти и умножаться. И предан будет правнук твой, многие потомки твои убелят одежду крови Агнца такожде, мужик с топором возьмет в безумии власть, но и сам опосля восплачется. Наступит воистину казнь египетская.

Горько зарыдал вещий Авель и сквозь слезы тихо продолжал:

- Кровь и слезы напоят сырую землю. Кровавые реки потекут. Брат на брата восстанет. И паки: огонь, меч, нашествие иноплеменников и враг внутренний - власть безбожная, будет жид скорпионом бичевать Землю Русскую, грабить святыни ее, закрывать Церкви Божии, казнить лучших людей Русских. Сие есть попущение Божие, гнев Господень за отречение России от своего Богопомазанника. А то ли еще будет! Ангел Господень изливает новые чаши бедствий, чтобы люди в разум пришли. Две войны одна горше другой будут. Новый Батый на Западе поднимет руку. Народ промеж огня и пламени. Но от лица земли не истребится, яко довлеет ему молитва умученного Царя.

- Ужели сие есть кончина Державы Российской и несть и не будет спасения? - вопросил Павел Петрович.

- Невозможное человекам, возможно Богу, - ответствовал Авель, - Бог медлит с помощью, но сказано, что подаст ее вскоре и воздвигнет рог спасения Русского. - И восстанет в изгнании из дома твоего Князь Великий, стоящий за сынов народа твоего. Сей будет Избранник Божий, и на главе его благословение. Он будет един и всем понятен, его учует самое сердце Русское. Облик его будет державен, светел, и никто же речет: "Царь здесь или там", но "это он". Воля народная покорится милости Божией, и он сам подтвердит свое призвание... Имя его трикратно суждено в Истории Российской. Пути бы иные сызнова были на Русское горе...

И чуть слышно, будто боясь, что тайну подслушают стены Дворца, Авель нарек самое имя. Страха темной силы ради, имя сие да пребудет сокрыто до времени...

- Велика будет потом Россия, сбросив иго безбожное, - предсказал Авель далее. Вернется к истокам древней жизни своей, ко временам Равноапостольного, уму-разуму научится беседою кровавой. Дымом фимиама и молитв наполнится и процветет аки крин небесный. Великая судьба предназначена ей. Оттого и пострадает она, чтобы очиститься и возжечь свет во откровение языков...

В глазах Авеля горел пророческий огонь, нездешней силы. Вот упал один из закатных лучей солнца, и в диске света пророчество его вставало в непреложной истине.

Император Павел Петрович глубоко задумался, и в глазах его, устремленных вдаль, как бы через завесу грядущего, отразились глубокие переживания царские.

- Ты говоришь, что иго безбожное нависнет над моей Россией лет через сто. Прадед мой, Петр Великий, о судьбе моей рек то же, что и ты. Почитаю и я за благо о том, что ныне ты предрек мне о потомке моем, Николае Втором, предварить его, дабы пред ним открылась книга судеб. Да ведает правнук свой крестный путь, славу страстей и долготерпения своего. Запечатлей же, преподобный отец, реченное тобою, изложи все письменно. Я же на предсказание твое наложу печать и до правнука моего писание твое будет нерушимо храниться здесь, в Гатчинском дворце моем. Иди, Авель, и молись неустанно в келии своей о мне, роде моем и счастье нашей Державы.

И, вложив представленное писание Авелево в конверт, на оном собственноручно начертать соизволил: "Вскрыть Потомку Нашему в столетний день Моей кончины".

Павел не задумывался над крутыми мерами, чтобы обуздать общество. Можно себе представить всю злобу и ненависть современников. Все мероприятия его, как бы хороши и полезны они ни были, в глазах общества никуда не годились, подвергались резкой критике, осуждению, высмеиванию. На каждом шагу распоряжения Павла искажались до неузнаваемости. Зачастую ему доносилось одно, а делалось его именем совершенно другое, - делалось все, чтоб вызвать недовольство и нарекания. Тайный саботаж, интриги, клевета, сплетни сыпались как из рога изобилия.

Свысока, иронически отнеслось, разумеется, общество и к "праздной Мальтийской затее", в чем сослепу усмотрело не более, как новую игру в солдатики. 4 января 1797 года Император Павел Первый, как известно, принял под свое покровительство Орден Мальтийских рыцарей, а 2 ноября 1798 года, по их просьбе, возложил на себя звание Магистра Ордена. Благодаря этому Россия твердой ногой становилась на Средиземном море, где, к тому же, тогда господствовал блистательный Павловский флот под флагом адмирала Ушакова, одного из гениальных флотоводцев всемирной истории. На подобную критику своих действий, вправе был Император Павел Петрович ответить обществу словами Иоанна Грозного:

"Не на день я, не на год устрою Престол Руси, но в долготу веков; и что вдали провижу я, того не видеть вам куриным вашим оком."

Перемена Русской мировой политики и намечавшееся сближение с Наполеоном возбудило новый поток ярости против Павла. Общество, столь увлекшееся французской революцией, поголовно все якобинствующее, вдруг сплачивается в единодушном протесте против возможного союза с Францией. Столь нелепое на первый взгляд противоречие объясняется очень просто: здесь играли роль узколичные интересы, в смысле коммерческих отношений с Англией, на которых устройством различных финансовых оборотов, благодаря своим связям, подрабатывали немалую толику многие представители петербургского общества. Во время Павла Первого, как потом и при Александре, Россия была покрыта сетью английских торговых представительств, и английское влияние было очень велико. Якобинизм - якобинизмом, а денежки - денежками, для многих же якобинцев разрыв с Англией в денежном смысле означал полную катастрофу. В высших сферах большую роль тогда играл английский посол сэр Чарльз Уитвор, находившийся в очень тесных отношениях с великосветской красавицей Ольгой Александровной Жеребцовой, урожденной Зубовой, родной сестрой трех братьев - убийц Императора Павла Петровича - Платона, Николая и Валериана. Если мы припомним, что Тильзитский мир с Наполеоном в 1807 году едва не послужил причиной заговора против Александра и нового дворцового переворота, а также то, что Жеребцова открыто заявляла, что для нее английские интересы ближе Русских, в чем ей хором вторило и все собиравшееся у нее общество - картина нравов в особых комментариях нуждаться не будет...

"Составилось общество великих интриганов, - пишет Растопчин в феврале 1801 года графу Кучубею, - во главе с Паленом, которые хотят разделить между собой должности, как ризы Христовы, и имеют в виду остаться в огромных барышах, устроив английские дела..."

Павел же, как истый (истинный) Самодержец Божией милостию, прежде всего памятовал о пользе и благе вверенной ему Державы. Его девизом, как личным, так и всего царствования, справедливо считать надлежит надпись на рубле-крестовике: "Не нам, не нам, а имени Твоему..."

Разве не красив, не полон ли рыцарской чести отважно брошенный Павлом Наполеону вызов на поединок, по его предположению имевший заменить собой общее кровопролитие и жертвы с обеих сторон? Наполеон уклонился от вызова, но как никто иной оценил этот благородный порыв, и в то время, как великосветское общество втайне осмеивало своего Государя, проникся к нему глубоким уважением. Гений Наполеона сразу учел, что означало бы иметь другом и союзником такого идеалиста - Царя.

Император Павел Петрович был готов на решительную борьбу с французской революцией: "Ни каких прибылей ради, а во имя священного принципа." Монарший долг диктовал Павлу восстановить порядок во Франции и тем предотвратить угрозу мирового пожара. И он напутствовал Суворова, отправлявшегося в свой знаменитый поход, знаменательными словами: "Иди, спасай Царей..."

Однако в лице союзников Павла ждало большое разочарование. Завистливая и своекорыстная политика их сказывалась на каждом шагу, мешая святой цели. Им был более на руку революционный хаос, чем возвышение Наполеона, ставшего поперек всех планов по расхищению Франции. Не во имя революции Наполеон скрестил с ними свою гордую шпагу, но за обездоленную родину. Гибким государственным умом своим Павел все рассчитал безошибочно. Он понял, что с Наполеоном революция во Франции почти кончается, но что союзники не прочь и дальше использовать Россию как слепое орудие в своей игре. И не желая жертвовать кровью Русского солдата ради подобных союзников, решил, что союз с Наполеоном будет много выгоднее для России. 4 ноября 1800 года он вступает в коалицию против Англии...

Кто знает, как развернулись бы последующие страницы всемирной истории, не будь убит Павел. Быть может, союз Павла Первого с Наполеоном крепко установил бы то мировое политическое равновесие, которое тщетно пытаются достичь и по настоящее время... Наполеон был ошеломлен известием о цареубийстве 11 марта, нарушавшим все его планы.

Смертным приговором для Императора Павла Петровича стал поход на Индию, предпринятый по соглашению с Наполеоном, который самолично разработал план этого похода. Для этой цели Наполеон предоставил сильный экспедиционный корпус. Император Павел Первый решил двинуть в авангарде двадцать пять тысяч донских казаков, под начальством генерала Орлова. "Предпровожаю карты, которые имею - писал Павел командиру казачьего корпуса. - Вы дойдете только до Хивы и Амударьи". Заговорщики решили использовать этот казачий поход в своих целях и заручиться английской активной поддержкой для осуществления дворцового переворота. В самой же Англии царила тревога...

Неоднократно Павел осведомлялся, всем ли обеспечены казаки, и каждый раз получал утвердительный ответ и сведения об успешном их продвижении. На деле же поход протекал совсем иначе, казаки сильно терпели от голода, холода и нужды во всем. В то время, как английский посол сэр Чарльз Уитворт незамедлительно имел копии всех донесений Орлова. От Императора Павла Петровича неблагополучия похода из них упорно утаивались.

Заговор

В замкнувшемся кругу своих тайных врагов Император Павел очутился один против всех. На каждом шагу его подстерегали измена, предательство и обман...

Штаб-квартира заговора - салон Ольги Александровны Жеребцовой, в доме графов Зубовых на Исаакиевской площади, а за спиной ее друг - посол сэр Чарльз Уитворт. Сколько английского золота перешло в карманы заговорщиков нигде не приводится, но Лопухин свидетельствует о двух миллионах, розданных через Жеребцову участникам кровавого действа в ночь на 12 марта. Знать не безумная была царская голова, если враги оценили ее в два миллиона золотом...

"...И взяли тридцать сребренников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля" (Мф. 27,9 ).

Бешено работает заговор. Все пущено в ход, чтобы доказать всем и каждому, что "границы всего уже перейдены, что больше нет никакой возможности терпеть "выходки безумного Императора", и что так дальше продолжаться не может. Если не случится какого-либо чуда, неминуема полная катастрофа, И в доказательство - вымышленные подлые рассказы о Государе Императоре. На него клевещут, как на мертвого, вплоть до того, что он якобы временно страдал припадками буйного помешательства. По рукам гуляют гнуснейшие стишки великосветского памфлетиста Марина. Павла чернят за "вредный" союз с Наполеоном, обвиняют в намерениях извести все казачество. А число "уже погибших" казаков растет соответственно слухам и вскоре далеко превышает всю численность корпуса генерала Орлова, но над этим никто даже не задумывается...

Заговор разрабатывается до мельчайших подробностей, включительно до яхты английского адмиралтейства, вошедшей в Неву, чтобы принять на борт заговорщиков в случае неудачи. Для роли будущих палачей над приговоренным Императором среди офицеров гвардии вербуется ряд забубенных (отчаянных, разгульных - сост.) голов.

"На мя шептаху вси врази мои, на мя помышляху злая мне" (Пс. 40).

В первую очередь обсуждается вопрос, как привлечь к заговору или, по крайней мере, добиться принципиального согласия Цесаревича Александра на дворцовый переворот, чтобы по свержении Императора Павла иметь его как нового Императора в своих руках, а в случае провала понести наравне с ним возможно меньшее наказание...

...Закончив трудовой день, перед отходом ко сну, Император Павел молится в своей опочивальне. С самого детства, под благотворным влиянием своей бабушки, Императрицы Елизаветы Петровны, он был глубоко верующим и набожным христианином. В бытность свою Наследником-Цесаревичем Павел часто проводил всю ночь в молитве. Хранившийся в Гатчине коврик, на котором он обычно молился, протерт коленями.

Горяча его молитва, сужденная быть предсмертным молением о Чаше. Душа рвется из земной оболочки на вечное слияние с Предвечным Богом. Миропомазанник просит о благе и счастье вверенного ему народа, а для себя сил и помощи

Уже крепким сном спит столица. Дремлет погруженный во тьму Михайловский замок. Слегка освещены лишь некоторые окна. Сквозь занавески светится слабый огонек и в Императорской опочивальне...

А заговорщики, отягченные винными парами после обильной попойки для храбрости, идут на свое дело. И вдруг бросаются врассыпную, напуганные громким карканьем вороньей стаи, внезапно взлетевшей с крыши Михайловского замка. И с тех пор, по сказу народному, ежегодно в час цареубийства, невесть откуда слетается стая воронов-оборотней - черных душ убийц Императора Павла Петровича...

...Убийц Императора Павла гнев Божий настиг поразительно быстро: в течение ближайших лет большинства из них уже не было в живых. В народе говорили, что царская кровь требует их на Суд Господень. Три главных цареубийцы - Николай Зубов, Беннингсен и Пален сошли с ума. Злостно ославили безумным Императора Павла Петровича и сами кончили дни свои в безумии.

Полностью сбылось предсказание преподобного инока Авеля, сделанное им лично Императору Павлу Петровичу. За это предсказание инок Авель вещий, по распоряжению Санкт-Петербургского военного губернатора, как только представилась такая возможность, был заточен в Петропавловскую крепость, как указывалось, "за возмущение душевного спокойствия Его Величества". В ней он пережил исполнение своего пророчества, и при вступлении на престол Александра Павловича отправили его в Соловецкий монастырь, а после и вовсе освободили...

По свидетельству других источников, когда отец Авель был представлен Императору Павлу, то тот спросил его, чего он желает. "Он же к нему отвещал: Ваше Величество, всемилостивейший мой благодетель, от юности мое желание быть монахом и служить Богу и Божеству Его. Государь же Павел поговорил с ним еще что нужно и спросил у него по секрету: что ему случится"...

14-го декабря 1796 года последовал рескрипт: "Всемилостивейше повелеваем содержащегося в Шлиссельбургской крепости крестьянина Васильева освободить и отослать, по желанию его, для пострижения в монахи (Авель был предварительно, еще в Костроме, расстрижен - сост.) к Гавриилу, митрополиту Новгородскому и С.-Петербургскому. Павел."

29-го декабря князь Куракин сообщил митрополиту Гавриилу высочайшее пожелание, чтобы Василий был пострижен как можно скорее...

В новый 1797 год Васильев подал через князя Куракина следующую записку: "Ваше Императорское Величество, всемилостивейший Государь! С сим, с новопоступившим годом усердно поздравляю: да даст Господь Бог Вам оный, а по оном и многие богоугодно и душеспасительно препроводить. ...Осмеливаясь священную особу Вашу просить о следующем: благоволите указом не в продолжительном времени посвятить меня в иеромонашеский чин, дабы я мог стоять во церкви у престола Божия и приносити Всевышнему Существу жертву чистую и непорочную за Вашу особу и за всю Вашу Царскую Фамилию, да даст Бог Вам дни благоприятны и времена спасительны и всегда победу и одоление на враги и супостаты, ... остаюсь в ожидании благонадежным". 5-го января 1797 года князь Куракин доложил это письмо Государю.

Отец же Авель прожил в Невском монастыре только один год. Отлучившись самовольно из Лавры, Авель очутился в Москве, где пророчествовал, что ему запретили и сослали обратно в монастырь. Там Авель снова принялся за сочинение прорицательных тетрадей, которые на этот раз были посланы игуменом Назарием в Петербург к митрополиту Амвросию.

19-го марта 1800 года Амвросий, митрополит Петербургский, уведомил генерал-прокурора Обольянинова о крестьянине Васильеве, постриженном в декабре 1796 года в Александро-Невском монастыре с наречением ему имени Авеля и сосланном в 1798-м году в Валаамский монастырь, следующее:

"Ныне онаго монастыря настоятель Назарий, с братией, доносит мне о нем, Авеле, что ... нашли у него книгу, которая от него отобрана и ко мне представлена с найденными в ней листком, писанным Русскими литерами, а книга писана языком неизвестным".

Митрополит, видя в книге "написано тайная и безвестная, и ничто же ему понятна", послал ее к генерал-прокурору. Вскоре Государь повелел взять с Валаама отца Авеля и заключить его в Петропавловскую крепость (вероятнее всего повелел не сам Император, а тот, кто давал распоряжения от его имени - сост.).

"И сожжет француз Москву..."

По вступлении на престол Императора Александра Павловича учреждена была комиссия для пересмотра прежних уголовных дел. Пересматривали и переписку об Авеле, оказалось, что он содержался в С.- Петербургской крепости с 26-го мая 1800 года за "разныя сочинения его". В марте месяце 1801 года Авель был отослан к митрополиту Амвросию для помещения в монастырь по его усмотрению и им отослан в Соловецкий монастырь. Позже, 17-го октября, Архангельский гражданский губернатор донес, что Авель, вследствие указа Священного Синода из-под стражи освобожден и отдан архимандриту в число прочих монашествующих.

Провел отец Авель на свободе год (1802-й), за который написал третью книгу, в которой было сказано, что Москва будет взята французами и сожжена, и время названо - 1812 год. Известие о книге дошло до Императора, и приказано было заключить Авеля в Соловецкую тюрьму, пока не сбудутся его пророчества. И пришлось на этот раз Авелю просидеть десять лет и десять месяцев. Летопись так говорит о времени, проведенным прозорливцем в тюрьме: "И видел в них добрая и недобрая, злая и благая, и всяческая и всякая: еще ж такие были искусы ему в Соловецкой тюрьме, которые и описать нельзя"...

Москва, наконец, была взята Наполеоном, и в сентябре 1812 года Александр Первый, вспомнив, об Авеле и приказал князю А.Н. Голицыну написать в Соловки приказ освободить монаха. В приказе было написано: "Если жив, здоров, то езжал бы к Нам в Петербург. Мы желаем его видеть и нечто с ним поговорить." Письмо пришло на Соловки 1 октября, но соловецкий архимандрит, боясь, что Авель расскажет Царю о его (архимандрита) "пакостных действиях", отписал, что Авель болен, хотя тот был здоров. Только в 1813 году Авель мог явиться из Соловков к Государю, который "рад бысть ему до зела и начал его вопрошати о судьбах Божиих".

И сказал ему прозорливец "вся от начала веков до конца".

Авеля велено было выпустить, снабдить его паспортом, деньгами и одеждой. "Отец же Авель, видя у себя пашпорт и свободу во все края и области, и потече из Петербурга к югу и к востоку, и в прочия страны и области. И обшед многая и множество. Был в Цареграде и во Иерусалиме, и в Афонских горах; оттуда же паки возвратился в Российскую землю". Он поселился в Троице-Сергиевой Лавре, жил тихо, разговаривать не любил. К нему стали было ездить московские барышни с вопросами о дочерях да женихах, но инок отвечал, что он не провидец.

Однако писать Авель не бросил. В письме к графине Прасковье Потемкиной он говорит, что сочинил для нее несколько книг, которые вскоре вышлет. Однако это уже не были книги пророчеств, поскольку в другом письме Авель сетует:

"Я от вас получил недавно два письма, и пишете вы в них: сказать вам пророчество то и то. Знаете ли, что я вам скажу: мне запрещено пророчествовать именным указом. Так сказано, ежели монах Авель станет пророчествовать вслух людям или кому писать в хартиях, то брать тех людей под секрет и самого монаха Авеля и держать их в тюрьме или в острогах под крепкими стражами. Видите, Прасковья Андреевна, каково наше пророчество или прозорливство, - в тюрьмах ли лучше быть или на воле, размысли убо. Я согласился ныне лучше ничего не знать да быть на воле, нежели знать да быть в тюрьмах и под неволею. Писано есть: "будьте мудры яко змии и чисты яко голуби", то есть буди мудр, да больше молчи. Есть еще писано: "погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну" и прочая такова; вот до чего дошли с своею премудростию и с своим разумом. Итак, я ныне положился лучше ничего не знать, а если знать, то молчать."

...Авель переходит из монастыря в монастырь и скитается по разным местам России, но чаще проживает в Москве и в Московской губернии. Здесь он подал прошение о принятии его в Серпуховский Высоцкий монастырь, куда и поступил 24 октября 1823-го года. Вскоре разгласилось по Москве новое предсказание Авеля - о скорой кончине Александра Первого, о восшествии на престол Николая Павловича и о бунте 14 декабря. На этот раз прорицатель остался без преследования.

Незадолго до своей, во многом загадочной, смерти Император Александр Первый побывал в Саровской Пустыни у преподобного Серафима. Русский духовный писатель Евгений Николаевич Поселянин (Погожев) записал рассказ, переданный ему интересовавшимся жизнью подвижников благочестия М.П. Гедеоновым, который узнал его от принявшего монашество морского офицера Д., а тот, в свою очередь, слышал его "в Сарове от инока весьма престарелого, который сам-де был свидетелем этого события":

"В 1825 году, или в один из ближайших к этой эпохе годов, старец Серафим однажды обнаружил будто бы какое-то беспокойство, замеченное монахом, рассказавшим об этом впоследствии моряку Д. Он точно ожидал какого-то гостя, прибрал свою келью, собственноручно подмел ее веником. Действительно, под вечер в Саровскую пустынь прискакал на тройке военный и прошел в келью отца Серафима. Кто был этот военный, никому не было известно, т.к. никаких предварительных предупреждений о приезде незнакомца сделано не было.

Между тем великий старец поспешил навстречу гостю на крыльцо, поклонился ему в ноги и приветствовал его словами: "Здравствуй, Великий Государь!" Затем, взяв приезжего за руку, отец Серафим повел его в свою келью, где заперся с ним. Они пробыли там вдвоем в уединенной беседе часа два-три. Когда они вместе вышли из кельи, и посетитель отошел уже от крыльца, старец сказал ему вслед:

- Сделай же, Государь, так, как я тебе говорил...".

Гедеонов добавляет еще, что приехал Александр Первый в Саров из Нижнего, и что будто бы, действительно, Император раз из Нижнего исчез на 1-2 суток неизвестно куда. Он пишет, будто ему действительно довелось читать, что, или едучи в Таганрог, или за несколько лет до того, Александр был в Нижнем.

Во время этой встречи Преподобный Серафим предрек Императору Александру Первому следующее: "Будет некогда Царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечет за то, что восстанут против этого Царя и Самодержавия, но Бог Царя возвеличит".

Император еще задолго до своего удаления в Таганрог не чувствовал себя счастливым на престоле, тяготился своим положением и часто возвращался к мысли, запавшей еще в юную впечатлительную душу его. А тут как раз открывшийся заговор, угрожавший спокойствию России и личной безопасности Государя. Если сюда прибавить тяжелые воспоминания о трагической кончине отца, то и все это, вместе взятое, не могло не подействовать на впечатлительную, мистически настроенную душу Государя, и нет ничего невероятного, с точки зрения психологической, что Александр Первый исполнил свое давнишнее намерение, оставил престол и удалился.

Но удалился он не в "какой-нибудь уголок Европы, чтобы безмятежно наслаждаться добром, утвержденным в Отечестве", - как мечтал он в юности, а в далекую, холодную, неприютную Сибирь, чтобы долгим тяжелым подвигом добровольного отшельничества искупить свои вольные и невольные прегрешения.

Сами собой приходят на память слова, сказанные Александром Павловичем после вторжения в Россию полчищ Наполеона: "Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подпишу стыд моего Отечества и добрых моих подданных".

Таковы психологические основания возможности изложения истории кончины Императора Александра Павловича в Сибири, в образе старца Феодора Козьмича.

В высшей степени интересные соображения о такой возможности приводит некто Д.Д. в статье "Одна из последних легенд", помещенной в саратовской газете "Волга" от 25 июля 1907 года. Г.Д.Д. с детства знаком с интересующей нас "легендой", много думал о ней, собирал на местах сведения, опрашивал современников события. И что же?

"Из всего этого, - пишет г. Д.Д., - я вынес глубокое убеждение, что без признания этой легенды невозможно нарисовать себе духовный образ покойного Императора Александра Павловича, что этой именно легендой вполне объясняется и исчерпывается та двойственность личности, какая признана многими историками и которая бросалась в глаза всем современникам, толковалась вкривь и вкось всеми, кого поражала эта невообразимая смесь скрытности и искренности, величия и унижения, гордости и скромности, шума и тишины, вспышек характера и уступчивости, царственного величия и сознания ничтожности.

Только глубокий разлад с самим собою, только затаенное, не могущее быть высказанным кому бы то ни было горе, несчастье, только сознание вольной или невольной, но какой-то ужасной вины, могут быть объяснены и приведенной легендой, и теми легендарными мотивами, какие я в молодости слышал на юге от лиц современников царствования и смерти Александра Благословенного.

Больная, метущаяся душа, сознавшая и свой, и мировой грех, великая душа могла найти прощение и утешение только именно таким искусом. Но не один Благословенный старец страдал. Его страдания отразились известным образом на его душе. Те же страдания иначе отразились, но отразились сильно, на другой, тоже не мелкой, но трагической личности - его брате Константине Павловиче.

"Я б никогда не хотел царствовать, - говорил он. - Бедный Александр!". Цесаревич Константин Павлович искренне любил своего отца. Он, проделавший с Победоносцем Русских войск Генералиссимусом Суворовым весь итальянский поход и в награду за то получивший титул Цесаревича, думал как императорский солдат, как должен думать верный сын России. Оба они отказались от власти; гроза, прошедшая в молодости, не сломила этих двух гигантов, не подорвала их корни, но поставила перед их духовным взором нечто страшное, великое, вечное...

Вот откуда мистика одного, неверность другого...

Я давно уже признаю эту легенду историческим фактом. Я давно уже горжусь тем, что Русская история дала такого необыкновенного Царя, такую страшную мощь духовной силы. И я убежден, что таким мог быть только Русский Царь..."

Еще одна черта - чисто Русская, народная, о которой в данной легенде никто до сих пор не думал. Ведь старец Феодор Козьмич добровольно пострадал. Вспомните великого Достоевского, вспомните его анализ стремления Русской души пострадать. Христос страдал - и я должен пострадать, и непременно физически пострадать, перенести человеческие унижения и боль...

Вспомните, ведь старец Феодор Козьмич принял звание Христа не ради юродивого, не в схиму постригся, что было и возможно, и легко, и безопасно со стороны тайны, - нет, он назвался непомнящим родства, упорным беспаспортным, беглым и бродягою по тогдашнему определению, принял наказание плетьми и был сослан на поселение...

Таковы, в общих чертах, психологические основания возможности "легенды". Обратимся теперь к фактическим основаниям.

Князь Н.С. Голицын, впервые, кажется, записавший народную легенду о таинственном сибирском отшельнике, объясняет причину ее появления тем обстоятельством, что Феодор Козьмич по наружности имел большое сходство с Императором Александром Первым.

Вот что он пишет в ноябрьском выпуске "Русской старины" за 1800 г.:

"Однажды, в 60-х годах, один приятель мой, которого я навестил, показал мне небольшую фотографическую карточку, говоря:

- Посмотрите, не найдете ли сходства с кем-нибудь, вам известным?

Смотрю - и вижу: великого роста и благолепного вида старец, почти с обнаженной от волос головою, в белой крестьянской рубахе, опоясанный поясом, стоящий среди крестьянской хижины. Лицо - прекрасное, кроткое, величественное; никакого сходства ни с кем припомнить не могу. Наконец приятель мой спрашивает меня:

- Не находите ли сходства с Императором Александром Павловичем?

Я крайне удивился, начал пристальнее всматриваться и, точно, стал понемногу находить некоторое сходство и в чертах лица, и росте, но я недоумевал, что значили эти борода, одежда, хижина. Тогда приятель и рассказал мне распространенную в Сибири легенду об Императоре Александре Первом, скрывшемся, будто бы, от мирской суеты в образе отшельника Феодора Козьмича.

В Императорской публичной библиотеке есть превосходный, во весь рост портрет Императора Александра Благословенного. Изображение Императора на этом портрете имеет поразительное сходство с изображением старца Феодора Козьмича.

Указывают, затем, на портрет Александра Первого, имеющийся в Московском коммерческом училище и также весьма схожий с карточкой старца. На этом портрете даже поза (одна рука, левая, заложена за пояс, другая - на груди) та же самая, что на портрете Феодора Козьмича.

Конечно, одно сходство Императора Александра Благословенного с таинственным сибирским отшельником еще ничего не доказывает: сходство это могло быть чисто случайным. Но совершенно иную ценность приобретает оно в связи с другими обстоятельствами, могущими дать повод возникновения "легенды".

А такие обстоятельства имеются.

Последние дни царствования Императора Александра Первого, начиная с его отъезда из Петербурга в последнее путешествие в Таганрог, и обстоятельства, непосредственно предшествовавшие 1-му ноября 1825 года заключают в себе много необъяснимого, загадочного и таинственного.

Самая обстановка отъезда Государя из Петербурга невольно наталкивает на мысль, что Император Александр или предчувствовал близкую кончину, или прощался под давлением неотвязно преследовавшей его затаенной мечты - удалиться от власти.

Вот как описывает картину отъезда Императора из Петербурга Н.К. Шильдер в своем превосходном, единственном по полноте сочинении: "Император Александр Первый, его жизнь и царствование":

"...1-го сентября 1825 года Император Александр покинул свою столицу уже навсегда. Ночная тишина и мрак царствовали над городом, когда он выехал один, без всякой свиты, из Каменноостровского дворца.

В 4 часа с четвертью по полуночи коляска остановилась у монастырских ворот Александро-Невской Лавры. Здесь ожидали Государя Митрополит Серафим, архимандриты в полном облачении и братия. Александр Павлович в фуражке, шинели и сюртуке; без шпаги поспешно вышел из коляски, приложился к святому кресту, был окроплен святой водою, принял благословление от митрополита и, приказав затворить за собою ворота, направился в соборную церковь. Хор пел тропарь: "Спаси, Господи, люди твоя...".

В соборе Государь остановился перед ракою святого Александра Невского. Начался молебен, во время которого Император плакал. Когда наступило время чтения Евангелия, Государь, приблизившись к Митрополиту, сказал: "Положите мне Евангелие на голову". И с этими словами опустился на колени под Евангелием. По окончании молебна, положив три поклона пред мощами Благоверного Князя, приложившись к его образу, он поклонился всем, бывшим за молебном. Из собора Государь зашел ненадолго к митрополиту, посетил келью схимника Алексея, принял от него благословление и вышел, чтобы продолжать свое путешествие.

Садясь в коляску, он поднял к небу глаза, наполненные слез, и, обратясь еще раз к Митрополиту и братии, сказал: "Помолитесь обо мне и о жене моей". Лаврою до самых ворот он ехал с открытою головою, часто оборачивался, кланялся и крестился, смотря на собор..."

В книге И.А. Галактионова "Император Александр Первый и его царствование" (СПб. 1877) - находим еще следующий рассказ о последних днях пребывания Александра Павловича в столице:

"...За два дня до отъезда, Государь отправился на молебствие в Александро-Невскую Лавру, в сопровождении Великих Князей Николая и Михаила Павловичей и высших государственных сановников. В Лавре его ожидало все высшее столичное духовенство. После Литургии Государь пошел завтракать к митрополиту Серафиму и здесь, отозвав его в сторону, сказал шепотом:

- Прошу вас отслужить для меня панихиду, которую желаю отслушать перед отъездом в южные губернии.

- Панихиду? - спросил удивленный Митрополит.

- Да, - ответил Государь и тяжело вздохнул. - Отправляясь куда-либо, я обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе, но настоящее мое путешествие не похоже на прежние... И к тому же здесь почивают мои малолетние дочери... Да будет мой путь под кровом этих ангелов...

Перед выездом из Петербурга, Государь остановился у заставы, привстал с коляски и, обратившись назад, в задумчивости несколько минут глядел на город, как бы прощаясь с ним...".

"Было ли то грустное предчувствие, навеянное встречею со схимником, была ли то твердая решимость не возвращаться Императором, кто может решить этот загадочный вопрос", так заканчивает сцену последнего расставания Императора Александра Павловича с его столицею Н.К. Шильдер.

Если можно объяснить предчувствием горячую молитву Императора перед отъездом, если тем же объясняется его трогательное расставание с Петербургом, когда он "привстал на коляске и несколько минут глядел на город, как бы прощаясь с ним", то таинственная ночная панихида, ночное же молебствие в Александро-Невской Лавре, произнесенные Государем слова, что "настоящее мое путешествие не похоже на прежние" - указывают на преднамеренность, наводят на мысль, что Император замыслил что-то важное, о чем не хотел, чтобы не только знали, но и подозревали другие, что должно было сохраняться в строжайшей тайне.

Любопытно и следующее обстоятельство: для какой цели Император Александр взял с собой при отъезде в Таганрог церемониал погребения Императрицы Екатерины !!?

Н.К. Шильдер говорит, что Александр Первый, предвидя близкую кончину Елизаветы Алексеевны, взял этот церемониал, вероятно, для того, чтобы в случае надобности, соображаясь с ним, начертать самому весь порядок похорон.

Но это лишь одно предположение. На самом же деле назначение церемониала могло быть совершенно иное. 1 сентября 1825 года Александр Павлович расстался навсегда со своей столицей, а 19-го ноября, после весьма короткой болезни, совершенно неожиданно скончался в Таганроге.

Перед смертью Императора внимание населения Таганрога обратило на себя небесное явление, о котором в книге Великого Князя Николая Михайловича находим такой рассказ:

"...В одну ночь, в октябре, многие жители Таганрога видели над дворцом две звезды следующим порядком: сначала они были одна от другой на дальнем расстоянии, потом соединились и опять до трех раз расходились, после чего из одной звезды сделался голубь, сел на вторую звезду, но через короткое время упал и его не стало видно. Затем и вторая звезда постепенно исчезла..."

Кроме того в Петербурге с 1 сентября по 1 ноября была видна темная комета, лучи которой простирались вверх на большое пространство к западу. О комете Государь спросил кучера своего Илью:

- Видел ли ты комету?

- Видел, Государь,- отвечал он.

- Знаешь, что она предвещает?

- Бедствие и горесть.

Потом, помолчав, Государь изволил заключить:

- Так Богу угодно...

Нужно заметить, что последние слова часто повторял старец Феодор Козьмич. Вскоре же после кончины Императора Александра Благословенного начали ходить всевозможные толки и слухи, сущность большинства которых сводилась к тому, что Император Александр Первый не умер и что вместо него похоронен кто-то другой.

В архивах канцелярии Военного министерства хранится сборник таких слухов (в количестве 51 - сост), записанных неким дворовым человеком Федором Федоровичем, под заглавием: "Московские новости или новые правдивые и лживые слухи, которые правдивые, а которые лживые, а теперь утверждать ни одних не могу, но решил на досуге описывать, для дальнего времени незабвенного, именно 1825 г. с декабря 25 дня."

Эти слухи изложены в цитированном уже нами труде Н.К. Шильдера. Мы приводим наиболее характерные из них.

"Государь жив, его продали в иностранную неволю."

"Государь жив, уехал на легкой шлюпке в море."

"Гроб Государев везут ямщики, которым дано за провоз 12 тысяч рублей, что находят весьма подозрительным. Шульгин, московский полицмейстер, о сем разговаривал, да и князь Голицын, московский генерал-губернатор, находится в немалом сомнении о сем."

"Князь Долгоруков Юрий Владимирович, престарелый князь, после блаженныя кончины Александра Первого не присягал еще ни одному из новых государей, а желает прежде видеть тело покойного Государя своими глазами в лицо, тогда и присягнет, кому должно, - то народ из онаго ожидает чего-нибудь невеселого."

"Во время проезда через Москву Государева тела, был в Москве из некоторого села дьячек, смотрел и он, и при приезде его в село стали его спрашивать мужики, что видел ли Государя, а он ответил: "Какова Государя, это черта везли, а не Государя." Тогда один мужик ударил его в ухо и потом объявил управителю и попу, тогда онаго дьячка взяли в Москву и попа и дьякона тоже. Попа-то отпустили из Москвы и от службы отрешили, а дьячка и дьякона и теперь держат и неизвестно, что будет с ними."

"Государево тело сам Государь станет встречать и на 30-й версте будет церемония им самим устроенная, а везут его адъютанта, изрубленного вместо него, который ему сказал, а он бежал тогда и скрылся до Петербурга."

"Когда Александр Павлович был в Таганроге и там строился дворец для Елизаветы Алексеевны, то Государь приехал в оный из заднего крыльца. Стоявший там часовой остановил его и сказал: не изволите выходить в оное крыльцо, вас там убьют из пистолета. Государь на это сказал: хочешь ли ты, солдат, за меня умереть, ты будешь похоронен, как меня должно, и род твой будет весь награжден; то солдат на оное согласился, а Государь надел солдатский мундир и встал на часы, а солдат надел царский, Государя шинель и шляпу и пошел в отделываемый дворец, прикрыв лицо шинелью. Как зашел в первые комнаты, то вдруг из пистолета по нем выстрелили, но не попали, солдат повернулся, чтобы назад идти, то другой выстрелил по нем, прострелил его, солдата подхватили и потащили в те палаты, где жила супруга Государева и доложили ей, что Государь весьма не здоров и потом после помер, яко Государь. А настоящий Государь, бросив ружье, бежал с часов, но неизвестно куда, и писал Елизавете Алексеевне письмо, чтобы оного солдата хоронили как меня."

Кроме народных слухов и толков, приведенных в труде Н.К. Шильдера, впоследствии возник еще целый ряд подобных слухов, представляющих вариации легенды о том, что Александр Павлович не умер в 1825 году и что вместо него похоронено какое-то другое лицо.

Весной 1826 года готовилась коронация Николая Первого. Графиня П.П. Каменская спрашивала отца Авеля, бывшего в то время в Москве: "Будет ли коронация и скоро ли?" Как одна из старших статс-дам и вдова фельдмаршала, она, вероятно, надеялась получить орден Святой Екатерины первого класса. Авель отвечал ей: "Не придется вам радоваться коронации." Эти слова разнеслись по Москве, многие объяснили их в том смысле, что коронации вовсе не будет.

Но значение их было совсем иное: графиня Каменская подверглась гневу Государя за то, что в одном ее имении крестьяне вышли из повиновения, возмущенные жестокостью управителя, и графине воспрещен был приезд на коронацию.

А между тем, прорицатель, вероятно, предчувствуя, что толки о коронации будут иметь вредные для него последствия, в июне 1826 года скрылся из Высоцкого монастыря. По оставленным двум письмам его оказалось, что Авель находится в Тульской губернии, близ соломенных заводов, в деревне Акуловке. По повелению Императора Николая, указом Священного Синода от 27 августа 1826 года, Авель был взят оттуда и отправлен под присмотром в арестантское отделение Суздальского Спасо-Евфимиего монастыря.

Слух о предсказателе в Серпуховском монастыре, без сомнения, относится к известному Авелю, который там был, но который в 1826 году за то, что, как говорили, "предсказывал, что не быть коронации", заключен в Спасо-Евфимиев монастырь. "Жаль, что вы сего не знали, и не сказали, кому следовало." - пишет митрополит Московский Филарет к викарию Московской епархии, епископу Дмитровскому, Иннокентию. Затем ему же от 2 мая 1829 года Филарет пишет: "Возвращаю Вашему Преосвященству переписку о предсказанной молве. Благодарю, что вы хорошо развязали сей узел. Одно не худо бы прибавить, что Авель уже сидит под надзором."

Тем и закончились скитания и прорицания Авеля. В тесной арестантской камере он окончил жизнь свою 29 ноября 1841 года, после продолжительной тяжкой болезни, напутствованный Святыми Таинствами, и погребен за алтарем арестантской церкви Святого Николая. Память его 29 ноября.

Иов Многострадальный

В статье "Таинственное в жизни Государя Императора Николая Второго" ее автор А.Д. Хмелевский писал: "Императору Павлу Первому Петровичу монах-прозорливец Авель сделал предсказание "о судьбах Державы Российской", включительно до правнука его, каковым и являлся Император Николай Второй. Это пророческое предсказание было вложено в конверт с наложением личной печати Императора Павла Первого и с его собственноручной надписью: "Вскрыть потомку нашему в столетний день моей кончины."

Документ хранился в особом зале Гатчинского дворца, где посредине на пьедестале стоял довольно большой узорчатый ларец с затейливыми украшениями.

Ларец был заперт на ключ и опечатан. Вокруг ларца на четырех столбиках, на кольцах, был натянут толстый красный шелковый шнур, преграждавший к нему доступ посетителям. Было известно, что в этом ларце хранится нечто, что было положено вдовой Павла Первого, Императрицей Марией Феодоровной, и что ею было завещано открыть ларец и вынуть в нем хранящееся в столетнюю годовщину со дня кончины Императора Павла Первого, и притом только тому, кто в тот год будет занимать царский престол в России. Павел Петрович скончался в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Государю Николаю Александровичу и выпал, таким образом, жребий вскрыть таинственный ларец и узнать, что в нем столь тщательно охранялось от всяких, не исключая и царственных, взоров.

"Когда Император Николай Второй был еще Наследником Престола, - пишет журнал "Литературная учеба", - он по воле своего отца совершил путешествие по странам Дальнего Востока. В Японии Наследник посетил кладбище наших моряков, и один старый японец, долголетний хранитель Русских могил, сказал ему следующее:

- Высокий гость собирается посетить нашу древнюю столицу Киото, а возле Киото подвизается известный отшельник - монах Теракуто. Это подвижник, взору которого открыты судьбы людей. Для него нет времени, и он дает только признаки сроков.

По прибытии в Киото Наследник в штатском платье, сопровождаемый греческим принцем Георгом и переводчиком маркизом Ито, пешком отправился к Теракуто, жившему в роще. И вот что сказал Теракуто (выдержки из воспоминаний маркиза Ито, вышедших на английском языке):

"Так суждено свыше! Благословенна милость Неба за счастье, о котором не мог помыслить старый Теракуто. Опасность витает над твоей главой, но смерть отступит, и трость будет сильнее меча, и трость засияет блеском. Два венца суждены тебе - земной и небесный. Играют самоцветные камни на короне твоей, владыка могущественной державы. Но слава мира проходит, и померкнут камни на земном венце, сияние венца небесного пребудет во веки. Великие скорби и потрясения ждут тебя и страну твою. Ты будешь бороться за всех, и все будут против тебя. На краю бездны растут красивые цветы, дети рвутся к цветам и падают в бездну, если не слушают предупреждений отца. Ты принесешь жертву за весь свой народ, как искупитель за его безрассудства."

Через несколько дней после этого состоялось покушение на жизнь Наследника. Фанатик-японец ударил его саблей (самурайским мечом) по голове, причинив неопасное ранение, так как принц Георг, находившийся все время при Наследнике, отбил удар бамбуковой тростью. По повелению Александра Третьего трость, сыгравшая такую роль, была осыпана алмазами и возвращена принцу Георгу. Таким образом, трость оказалась сильнее меча, и трость засияла. Записи современников говорят, что после посещения отшельника Теракуто Наследник долгий срок был задумчив и грустен."

...11 марта 1901 года, в столетнюю годовщину мученической кончины державного прапрадеда своего, блаженной памяти Императора Павла Петровича, после заупокойной Литургии в Петропавловском соборе у его гробницы, Государь Император Николай Александрович в сопровождении министра императорского дворца генерал-адъютанта барона Фредерикса (вскоре пожалованного графским титулом) и других лиц Свиты, изволил прибыть в Гатчинский дворец для исполнения воли своего в Бозе почившего предка.

Умилительна была панихида. Петропавловский собор был полон молящихся. Не только сверкало здесь золотое шитье мундиров, присутствовали не только сановные лица. Тут были во множестве и мужицкие сермяги, и простые платки, а гробница Императора Павла Петровича была вся в свечах и живых цветах. Эти свечи, эти цветы были от верующих в чудесную помощь и представительство почившего Царя за потомков своих и весь народ Русский. Воочию сбылось предсказание вещего Авеля, что народ будет особо чтить память Царя-Мученика и притекать будет к гробнице его, прося заступничества, прося о смягчении сердец неправедных и жестоких.

Государь Император вскрыл ларец и несколько раз прочитал сказание Авеля о судьбе своей и России. Он уже знал свою терновую судьбу, знал, что недаром родился в день Иова Многострадального. Знал, как много придется ему вынести на своих державных плечах, знал про близ грядущие кровавые войны, смуту и великие потрясения Государства Российского. Его сердце чуяло и тот проклятый черный год, когда он будет обманут, предан и оставлен всеми...

Но вставала в державной памяти его другая отрадная картина. В убогой монашеской келии пред Богосветлым старцем Саровским сидит двоюродный державный прадед его, Александр Благословенный. Перед образами ярко горят лампады и бесчисленные свечи. Среди образов выделяется икона Божьей Матери Умиления. Благодать Божия почивает в келии. Тихо, как лесной ручеек, льется пророческая речь святого старца о грядущих судьбах Российских:

"Будет Царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечет за то, что восстанут против этого Царя и его Самодержавия, все восставшие погибнут, а Бог Царя возвеличит..."

Еще не был прославлен пока Преподобный Серафим Саровский, но Синодом уже велись подготовительные к тому работы, и горячее желание Благочестивейшего Государя было близко к осуществлению.

В торжествах открытия мощей Преподобного Серафима, состоявшихся в Сарове 17-19 июля 1903 г., участвовала почти вся Царская Фамилия. Одна из монахинь Дивеевской пустыни матушка Серафима так описывает прибытие Государя и Семьи в Дивеево: "...поехали к Елене Ивановне Мотовиловой. Государю было известно, что она хранила переданное ей Н.А. Мотовиловым (1808-1879), "служкой" прославляемого Святого, письмо, написанное самим Преподобным Серафимом и адресованное Государю Императору Николаю Второму. Это письмо Преподобный Серафим написал, запечатал мягким хлебом, передал Николаю Александровичу Мотовилову со словами: "Ты не доживешь, а жена твоя доживет, когда в Дивеево приедет вся Царская Фамилия, и Царь придет к ней. Пусть она ему передаст."

Наталья Леонидовна Чичагова (дочь владыки Серафима (Чичагова), написавшего "Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря") вспоминала: "...Государь принял письмо с благоговением, положил его в грудной карман и сказал, что будет читать письмо после. Когда Государь прочитал письмо, уже вернувшись в игуменский корпус, он горько заплакал. Придворные утешали его, говоря, что хотя батюшка Серафим тоже может ошибаться, однако Государь плакал безутешно. Содержание письма осталось никому не известно."

По поводу этого письма участник Саровских торжеств 1903 года игумен Серафим пишет: "Преподобным Серафимом, еще при жизни, было написано по откровению Божию собственноручно письмо к тому Царю, которому будет суждено приехать в Саров и Дивеево, и передал его другу Мотовилову. Это письмо было вручено лично Государю Николаю Второму в Дивеево 20 июля 1903 года. Что было написано в письме, осталось тайной. Только можно предполагать, что святой прозорливец ясно видел все грядущее, а потому предохранял от какой-либо ошибки и предупреждал о грядущих грозных событиях, укрепляя в Вере, что все что свершится, свершится не случайно, а по предопределению Предвечного, дабы в трудные минуты тяжких испытаний Государь не пал духом и донес свой тяжелый мученический крест до конца."

Д. Ходнев свидетельствует (1967): "Незадолго до своей праведной кончины Преподобный Серафим Саровский вручил запечатанный пакет верующей и богобоязненной женщине, Е.И. Мотовиловой, наказав хранить его и передать тому Царю, который приедет в Саров "особо обо мне молиться." Через семьдесят лет, в 1903 году, этот пакет был вручен Государю во время прославления Преподобного Серафима Саровского, - открытия его святых мощей. Это была рукопись Святого, в которой он подготовлял Государя к тяжким испытаниям. Тогда же и там же об этом устно поведала ему и блаженная Паша Саровская. Об этом рассказал мне мой отец, который тогда, в 1903 году, командуя Фанагорийским гренадерским Генералиссимуса Суворова полком, был в охране Царя в Сарове при открытии мощей Святого".

"Во время прославления в Дивееве жила знаменитая на всю Россию Христа ради блаженная Паша Саровская. Государь был осведомлен не только о Дивееве, но и о Паше Саровской. Император со всеми Великими Князьями и тремя митрополитами проследовали из Сарова в Дивеево, куда на торжество собралось около 200 тысяч человек.

Блаженная Паша, ожидая Государя, не велела готовиться особо, но попросила сделать из глины 9 солдатиков и сварить чугунок картошки в мундирах. Матушка игуменья приказала вынести из келии блаженной все стулья и постелить большой ковер. Их Величества, Великие Князья и митрополиты едва смогли войти все вместе в эту маленькую келию. Паша, когда Государь вошел, взяла палочку и посшибала головки у всех солдатиков, предсказывая их мученическую кончину (на самом деле погибло 11 человек, ибо двое из близких царской семье пожелали остаться, и стать соучастниками страданий царственных мучеников), а к трапезе предложила картошку в мундирах, что значило суровость их последних дней. Потом блаженная сказала: "Пусть только Царь с Царицей останутся". Государь извиняюще посмотрел на всех и попросил оставить его и Государыню одних, - видимо, предстоял какой-то очень серьезный разговор.

Все вышли и сели в свои экипажи, ожидая выхода Их Величеств. Матушка игуменья выходила из келии последняя и слышит, как блаженная Паша, обращаясь к Царствующим Особам, сказала: "Садитесь". Государь оглянулся и, увидев, что негде сесть, смутился, а блаженная говорит им: "Садитесь на пол". Великое смирение - Государь и Государыня опустились на ковер, иначе бы они не устояли от ужаса, который внушало то, о чем им говорила Паша Саровская.

Все, что она им сказала, потом исполнилось, т.е. гибель России, Династии, разгром Церкви и море крови. Беседа продолжалась очень долго. Их Величества ужасались, Государыня была близка к обмороку, наконец, она сказала: "Я вам не верю, этого не может быть!" Надо понять состояние Императрицы! Ведь это было за год до рождения Цесаревича Алексея, а они очень хотели иметь Наследника, и Параскева Ивановна (Паша) достала с кровати кусочек красной материи и протянула Императрице: "Это твоему сынишке на штанишки, и когда он родится, то поверишь тому, о чем я говорила Вам". - так описывает этот эпизод упомянутая нами выше "Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря" (Ч.2), составленная по благословлению и при участии митрополита Серафима (Чичагова) (1856-1937).

С этого момента Государь начал считать себя обреченным на эти крестные муки, позже говорил не раз: "Нет такой жертвы, которую я бы не принес, чтобы спасти Россию".

Александр Петрович Извольский (1856-1919), министр иностранных дел Российской Империи в 1906-1910-х годах писал в своих Воспоминаниях о вспыхнувшем в ночь с 19 на 20 июля 1906 года вооруженном бунте в Кронштадте: "...в тот день, 20 июля, когда мятеж достигал своего кульминационного пункта, я находился близ Императора в Петергофе... В окно виднелись линии укреплений... Мы явственно слышали звуки канонады... Я не мог подметить в его чертах ни малейшего признака волнения... После доклада Государь сказал: "Если вы и видите меня столь спокойным, то это потому, что я имею непоколебимую веру в то, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи - в руках Господа. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей".

Крестный путь Государю предсказал в своей келии и знаменитый старец Варнава из Гефсиманского скита близ Троице-Сергиевой Лавры, предрекая "небывалую еще славу царского имени его...". Николай Второй пришел к старцу с покаянием в начале 1905 года. О содержании беседы Императора со старцем Варнавой точных сведений нет. Достоверно известно лишь то, что именно в этот год Николай Второй получил благословление на принятие мученического конца, когда Господу угодно будет этот крест на него возложить"...

Настало Водосвятие 6-го января 1905 года. Загремел салют с противоположного берега. И вдруг близко просвистела картечь, как топором срубило древко церковной хоругви над головой Царя. Но крепкою рукой успевает протодьякон подхватить падающую хоругвь, и могучим голосом запел он: "Спаси, Господи, люди твоя..." Чудо Божие хранило Государя для России. Оглянулся Николай Александрович, ни один мускул не дрогнул на его лице, только в лучистых глазах отразилась бесконечная грусть. Быть может вспомнились ему тогда предсказания Преподобного Серафима и Авеля вещего. О том же крестном пути ему говорил в своей келии и великий подвижник наших дней, старец Варнава Гефсиманский, предрекая небывалую еще славу царскому имени его.

Спокойствие, с которым Государь отнесся к происшествию, грозившему ему самому смертью, было до того поразительно, что обратило на себя внимание ближайших к нему лиц окружавшей его свиты. Он, как говорится, бровью не повел и только спросил: "Кто командовал батареей?" И когда ему назвали имя, то он участливо и с сожалением промолвил, зная, какому наказанию подлежит командовавший офицер:

- Ах, бедный, бедный, как же мне жаль его!

Государя спросили, как подействовало на него происшествие. Он ответил:

- До 18-го года я ничего не боюсь.

Командира батареи и офицера, распоряжавшегося стрельбой, Государь простил, так как раненых, по особой милости Божьей, не оказалось, за исключением одного городового, получившего самое легкое ранение. Фамилия же того городового была ... Романов. Заряд, метивший и предназначенный злым случаем царственному Романову, Романова задел, но не того, на кого был нацелен: не вышли времена и сроки - далеко еще было до 1918 года.

То, что не было видно куриному оку людскому, было прозреваемо царскими очами. И знал он, проходя по залам Зимнего Дворца при объявлении войны Германии, что начинается крестный путь его с семьей, что страшный враг стоит у ворот России, враг не столько внешний, сколько внутренний, потайной...

Возбужденные, все кидаются к нему и Государыне, обступая их кольцом, целуя руки им обоим и подол платья Императрицы, у которой по бледному, как мрамор, лицу катятся крупные как жемчуга слезы. Площадь Зимнего дворца, запруженная народом так, что нельзя дышать, оглашается единодушным и могучим, "Боже, Царя храни!". Как один человек, все на коленях. Так некогда встречали Христа Спасителя при Входе в Иерусалим с пальмовыми ветвями сыны Израиля, постилая одежды свои на Его пути и восклицая: "Осанна, Сыну Давидову!" - чтобы через несколько дней яростно кричать Понтийскому Пилату: "Распни, распни Его!" И это - его, Самодержца Всероссийского, торжественный вход в Иерусалим, преддверие его царственной Голгофы.

Тихо на площади. Знает Царь, что ждет его и Россию, но верит он что Россия победно пройдет беды, верит в освобождение народа Русского от ига безбожного жидовского. К небу поднимаются ясные очи царские, и, широким крестом осенив себя, на удивление всем, твердо произносит он свою державную клятву:

"Не положу моего оружия до тех пор, пока хоть один враг останется на Земле Русской".

Многие и другие предсказания, несомненно, предопределяли поведение Николая Второго вплоть до мученического конца, который он предвидел. Французский посол при Русском Дворе Морис Палеолог писал: "Это было в 1909 году. Однажды Столыпин предлагает Государю важную меру внутренней политики. Задумчиво выслушав его, Николай Второй делает движение скептическое, беззаботное, - движение, которое как бы говорит: "Это ли, или что другое, не все ли равно?!" Наконец, он говорит тоном глубокой грусти:

- Мне, Петр Аркадьевич, не удается ничего из того, что я предпринимаю. Столыпин протестует. Тогда Государь у него спрашивает:

- Читали ли Вы Жития Святых?

- Да, по крайней мере, частью, так как, если не ошибаюсь, этот труд содержит около двадцати томов.

- Знаете ли Вы также, когда день моего рождения?

- Разве я мог бы его не знать? - 6-го мая.

- А какого Святого праздник в этот день?

- Простите, Государь, не помню!

- Иова Многострадального.

- Слава Богу! Царствование Вашего Величества завершается со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божиим и благополучием.

- Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более, чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания, но я не получу моей награды здесь, на земле. Сколько раз применял я к себе слова Иова Многострадального: "Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне" (Иов. 3,25).

...Доходили вести из Оптиной Пустыни. Важное пророчество было связано с именем иеромонаха Даниила (1837-1907), в миру Дмитрия Михайловича Болтова, автора пророческого полотна, написанного им незадолго до своей смерти. Сюжет картины взят из грядущих времен: на огромном холсте изображены Император, Императрица и Наследник, восхищенные на небеса. Сквозь облака, по которым они ступают, мчатся рои бесов, рвущиеся в ярости к Цесаревичу...

Позже, осенью 1909 года в Крыму произошел следующий, поразивший многих, случай, о чем долго говорили в Русском обществе: во время посещения Государем старинного Георгиевского монастыря близ Севастополя два глубоких старца-схимника, не покидавшие обычно своего затвора, вдруг вышли, приблизились к Государю, молча пали в земном поклоне, встали, перекрестились сами, а потом и Императора, - как бы предвидя в нем Святого Мученика, и так же молча удалились...

Граф Д.С. Шереметов так описывает происшедшее в Севастополе: "Этот случай имел место в разгар Великой войны, в 1915 году. Николай Второй вместе со своей супругой Императрицей Александрой Феодоровной и Августейшими детьми прибыли в Севастополь.

Государь, любивший после завтрака делать прогулки на автомобиле по окрестностям Севастополя неожиданно для всех отправился вместе с Императрицей в Георгтевский монастырь, где он раньше в прежние годы неоднократно бывал, но на этот раз никто в монастыре не был предупрежден и его никто не ожидал. Игумен и братия были очень удивлены и вместе с тем обрадованы Высочайшим посещением.

Мы вошли в церковь, после чего начался молебен. Стройные голоса монахов сразу изменили настроение: точно мы вошли после бури в тихий залив. Все было молитвенно, проникновенно и тихо. Вдруг за дверьми храма, весьма небольших размеров, раздался необычайный шум, громкие разговоры и страшная суматоха, одним словом, что-то такое, что не соответствовало ни серьезности момента, ни обычному монастырскому чинному распорядку. Государь удивленно повернул голову, недовольно насупил брови и, подозвав меня к себе жестом, послал узнать, что такое произошло и откуда это непонятное волнение и перешептывание; я вышел из храма, и вот что я узнал от стоявших вблизи монахов: в правых и левых скалах, в утесах, живут два схимника, которых никто из монахов никогда не видел, а о том, что они живы, известно только по тому, что пища, которая им кладется на узкой тропинке в скалах, к утру бывает взята чьей-то невидимой рукой.

И вот произошло невероятное событие, потрясшее всех монахов монастыря: два старца в одежде схимников тихо поднимались по крутой лестнице, ведущей вверх со стороны моря. О прибытии Государя в монастырь им ничего не могло быть известно, ибо и сам игумен и братия - никто не знал о посещении монастыря Государем, которое было решено совершенно внезапно, в последнюю минуту. Вот откуда произошло волнение среди братии... Я доложил Государю и увидел, что это событие произвело на него впечатление, но он ничего не сказал, и молебен продолжался.

Когда кончился молебен, Государь и Императрица приложились ко Кресту, потом побеседовали некоторое время с игуменом и вышли из храма на площадку перед храмом.

Там, где кончалась деревянная лестница, стояли два древних старца. Когда Государь поравнялся с ними, они оба поклонились ему в землю. Государь видимо смутился, но ничего не сказал и медленно им поклонился в ответ...

...Теперь, после всего происшедшего, думается, что не предвидели ли монахи-схимники своими мысленными очами судьбы России и Царской Семьи и не поклонились ли они в ноги Государю Императору Николаю Второму как Великому Страдальцу Земли Русской.

Уже позже слышал я от одного достоверного лица, которому Государь сам лично это рассказывал, что однажды, когда Государь на "Штандарте" проходил мимо Георгиевского монастыря, он, стоя на палубе, видел в скалах фигурку монаха, большим крестным знамением крестившего стоящего на палубе "Штандар-та" Государя все время пока "Штандарт" не скрылся из вида..."

Завершить этот небольшой рассказ нам хотелось бы следующим пророчеством, сделанным как многие другие в присутствии свидетелей, а потому не вызывающим недоверия.

...Ее Величество, чтобы отдохнуть душою, поехала на один день в Новгород с двумя Великими Княжнами и маленькой свитой, где посетила лазареты, монастыри и была на службе в Софийском соборе. До отъезда Государыня посетила Юрьевский и Десятинный монастыри. В последнем она зашла к старице Марии Михайловне, в ее крошечную келию, где на железной кровати лежала много лет старушка. Когда Государыня вошла, старица протянула к ней свои высохшие руки и произнесла:

"Вот идет мученица - Царица Александра!" Обняла затем ее и благословила.

Товарищ обер-прокурор Священного Синода князь Н.Д. Жевахов (+1938), побывавший у старицы в Новгороде буквально через несколько дней после посещения ее Государыней, вспоминал позднее: "...я расспрашивал ее о грядущих судьбах России, о войне...:

- Когда благословит Господь кончиться войне? - спросил я старицу.

- Скоро, скоро! - живо ответила старица. А затем, пристально посмотрев на меня чистыми бирюзовыми глазами, как-то невыразимо грустно сказала:

- А реки еще наполнятся кровью, еще долго ждать, пока наполнятся, и еще дольше, пока выступят из берегов и зальют землю.

- Неужели же и конца войне не видно? - спросил я, содрогнувшись от ее слов.

- Войне конец будет скоро, скоро, - еще раз подтвердила старица, - а мира долго не будет.

Через несколько дней старица скончалась, правду она прорекла: война давно кончилась, а мира и сегодня нет в России, не кончилось пока иго поганое жидовское и продолжает литься кровь Русская...".

Предыдущая статья
Оглавление раздела
Следующая статья

версия для печати

© Ю.А.Бабиков, 2005-г. Все права защищены.
Перепечатка разрешается только с письменного разрешения авторов статей.

скачать весь сайт,
zip-архив (7.32 Mб)

Rambler's Top100